Сердце Мурада стучало в ушах как сумасшедший барабан. В полной темноте старое сельское кладбище выглядело идеальным плацдармом для паранойи. Мозг, отчаянно цепляясь за остатки городского рационализма, предательски выплевывал из глубин памяти самые жуткие истории, которые дедушка рассказывал ему в детстве, сидя у глиняной печи.
Мурад шел по узкой тропинке, петляющей между покосившимися, замшелыми каменными надгробиями, и спиной чувствовал осязаемую плотность дагестанской ночи. В Махачкале темноты не существовало — её всегда разбавляли уличное освещение, свет фар и неоновые огни бесчисленных кофеен. Но здесь, в горах, безлунная ночь казалась первобытным чернильным океаном. Мурада не покидало противное и липкое ощущение: в этой темноте он не один. Кто-то невидимый стоял совсем рядом, дыша ему прямо в затылок.
А ведь еще час назад у теплого костра всё казалось глупой, невинной шуткой.
— Да ладно тебе моросить, Мурад! — смеялся его двоюродный брат Мага. — Городским стал, темноты боишься? Наше кладбище ночью даже хромой осел за пять минут пройдет!
— Я пройду, — злобно ответил Мурад, задетый за живое перед толпой друзей. — И ни одного джинна или шайтана там не встречу. Спорим на барана?
И вот теперь он с ужасом караулит каждый шорох сухой травы. Мурад судорожно вспомнил соседа, дядю Багу, которого джинны тридцать лет назад якобы сбросили со скалы за то, что он громко свистел после захода солнца. Перед глазами всплыло лицо Патимат, которая после ночного похода в уличный туалет навсегда лишилась рассудка и до конца дней разговаривала со своей тенью. Под тяжестью таких воспоминаний любое дерево казалось теперь скрюченным силуэтом джинна
Вдруг справа в кустах раздался жуткий, глухой стон, перешедший в утробное хрипение. Мурад подпрыгнул на месте, едва не потеряв сознание, и рванул вперед по тропинке. Из темноты на него вылетело что-то белое и бесформенное, слегка задев лицо. Мурад закричал, зажмурился и побежал наутек, спотыкаясь о камни.
И ровно на середине кладбища его кто-то мертвой хваткой схватил за щиколотку.
— А-а-а! Отпусти! — взвыл Мурад, рухнув лицом в пыль.
Он брыкался, мысленно прощаясь с жизнью и вспоминая все молитвы, которые знал. Джинн держал крепко, вонзаясь в ткань сотнями мелких, острых когтей. Наконец, уже задыхаясь от ужаса, Мурад посветил на ногу экраном телефона. Позади него рос массивный, сухой куст чертополоха. Широкая штанина его модных джинсов просто намертво зацепилась за колючую ветку.
Мурад, тяжело дыша, с трудом отцепил ткань и сел на землю. На лбу выступил холодный пот. Всё тело трясло мелкой, изматывающей дрожью — той самой, что всегда приходит, когда смертельный ужас внезапно отступает, оставляя вместо себя полное опустошение, ватные мышцы и гул в ушах.
Судорожно втягивая ртом прохладный ночной воздух, Мурад вновь, словно желая убедиться, потрогал несчастный куст сорняка. Сердце всё еще колотилось о ребра, но дикая паника уже медленно сменялась оглушительным стыдом. Ему, взрослому городскому парню, взбрело в голову всерьез поверить, будто какая-то чертовщина из детских сказок решила лично забрать его душу посреди ночи.
В ту же секунду из-за ближайших надгробий с диким хохотом выскочили Мага, Расул и еще трое друзей с фонариками. В руках у одного из них была белая простыня, а Расул держал портативную колонку, из которой всё еще доносился записанный на диктофон душераздирающий стон.
— Вабабай, Мурад! Ты бы видел свое лицо! — задыхался от смеха Мага, чуть ли не катаясь по траве. Потом, скорчив издевательскую гримасу, он с противным тонким визгом принялся передразнивать: «Отпусти-и-и! Джинн, отпусти-и-и!».
Отсмеявшись, Мага внезапно выпрямился, стёр с лица дурацкую ухмылку, принял максимально серьёзный, деловой вид и напомнил:
— Ладно, короче. С тебя баран, брат. Спор есть спор.
Мурад медленно поднялся, отряхнул испачканные колени от кладбищенской земли и молча посмотрел на ржущих друзей. Ему было не до смеха. Чувство дикого, первобытного ужаса сменилось глухой, жгучей обидой.
— Идиоты вы, — тихо сказал Мурад, махнул на них рукой и, развернувшись, быстро пошел прочь в сторону села. Слушать их издевательства он больше не хотел.
Компания суетологов, продолжая шумно обсуждать удачный пранк, потащилась следом, выключая фонари. На кладбище снова воцарилась глухая, первобытная горная темнота.
Две незаметные тени, тихо стоявшие у куста чертополоха, с недоумением переглянулись.
— Нет, ты видел это? — вздохнул первый. — Откуда в людях столько дикой фантазии? То со скалы кого-то сбрасывают, то придумывают проклятия до седьмого колена. Устроят драму на ровном месте, а потом лечат нервы.
Второй издал тихий, булькающий смешок и, лениво почесывая рогатый затылок, добавил:
— Не ворчи. Боятся — значит, уважают. Зато согласись: с веткой чертополоха я гениально придумал. Правда, теперь придется колючки из копыт выковыривать.